Неточные совпадения
Какие б чувства ни таились
Тогда во мне — теперь их нет:
Они прошли иль изменились…
Мир вам, тревоги прошлых лет!
В ту пору мне казались нужны
Пустыни,
волн края жемчужны,
И моря
шум, и груды скал,
И гордой девы идеал,
И безыменные страданья…
Другие дни, другие сны;
Смирились вы, моей весны
Высокопарные мечтанья,
И в поэтический бокал
Воды я много подмешал.
Это было гораздо более похоже на игру, чем на работу, и, хотя в пыльном воздухе, как бы состязаясь силою, хлестали
волны разнообразнейших звуков, бодрое пение грузчиков, вторгаясь в хаотический
шум, вносило в него свой, задорный ритм.
В Ванкувере Грэя поймало письмо матери, полное слез и страха. Он ответил: «Я знаю. Но если бы ты видела, как я; посмотри моими глазами. Если бы ты слышала, как я; приложи к уху раковину: в ней
шум вечной
волны; если бы ты любила, как я, — все, в твоем письме я нашел бы, кроме любви и чека, — улыбку…» И он продолжал плавать, пока «Ансельм» не прибыл с грузом в Дубельт, откуда, пользуясь остановкой, двадцатилетний Грэй отправился навестить замок.
Она разбрасывала ее взглядом за горизонт, откуда легким
шумом береговой
волны возвращалась она обратно, гордая чистотой полета.
Ряды мельниц подымали на тяжелые колеса свои широкие
волны и мощно кидали их, разбивая в брызги, обсыпая пылью и обдавая
шумом окрестность.
Я обратил внимание, как на распространение звуковых
волн влияли встречающиеся на пути препятствия. Как только мы заходили за какую-нибудь вершину,
шум дождя замирал, но когда приближались к расщелине, он опять становился явственным.
Когда мы подошли к реке, было уже около 2 часов пополудни. Со стороны моря дул сильный ветер.
Волны с
шумом бились о берег и с пеной разбегались по песку. От реки в море тянулась отмель. Я без опаски пошел по ней и вдруг почувствовал тяжесть в ногах. Хотел было я отступить назад, но, к ужасу своему, почувствовал, что не могу двинуться с места. Я медленно погружался в воду.
Я стоял один на корме и, глядя назад, прощался с этим мрачным мирком, оберегаемым с моря Тремя Братьями, которые теперь едва обозначались в воздухе и были похожи впотьмах на трех черных монахов; несмотря на
шум парохода, мне было слышно, как
волны бились об эти рифы.
Но вот Жонкиер и Братья остались далеко назади и исчезли впотьмах — навсегда для меня;
шум бьющихся
волн, в котором слышалась бессильная, злобная тоска, мало-помалу затих…
Песня на берегу моря уже умолкла, и старухе вторил теперь только
шум морских
волн, — задумчивый, мятежный
шум был славной второй рассказу о мятежной жизни. Всё мягче становилась ночь, и всё больше разрождалось в ней голубого сияния луны, а неопределенные звуки хлопотливой жизни ее невидимых обитателей становились тише, заглушаемые возраставшим шорохом
волн… ибо усиливался ветер.
Под хлест дождя, под
шум колес, под мерные всплески
волны так хорошо пригрелся он под теплой шинелью, что раскрыться было бы ему теперь немалым лишеньем…
И толпа, как
волна, с
шумом и говором хлынула со двора обители…
Слышатся в них и глухой, перекатный
шум родных лесов, и тихий всплеск родных
волн, и веселые звуки весенних хороводов, и последний замирающий лепет родителя, дающего детям предсмертное благословение, и сладкий шепот впервые любимой девушки, и нежный голос матери, когда, бывало, погруженная в думу о судьбе своего младенца, заведет она тихую, унылую песенку над безмятежной его колыбелью…
Меж тем, Наиной осененный,
С Людмилой, тихо усыпленной,
Стремится к Киеву Фарлаф:
Летит, надежды, страха полный;
Пред ним уже днепровски
волныВ знакомых пажитях шумят;
Уж видит златоверхий град;
Уже Фарлаф по граду мчится,
И
шум на стогнах восстает;
В волненье радостном народ
Валит за всадником, теснится;
Бегут обрадовать отца:
И вот изменник у крыльца.
В теченье медленном река
Вблизи плетень из тростника
Волною сонной омывала
И вкруг него едва журчала
При легком
шуме ветерка.
Зари багряной полоса
Объемлет ярко небеса.
Блеснули долы, холмы, нивы,
Вершины рощ и
волны рек.
Раздался утра
шум игривый.
И пробудился человек.
Ты сохранил в блуждающей судьбе
Прекрасных лет первоначальны нравы:
Лицейский
шум, лицейские забавы
Средь бурных
волн мечталися тебе;
Ты простирал из-за моря нам руку,
Ты нас одних в младой душе носил
И повторял: «На долгую разлуку
Нас тайный рок, быть может, осудил...
Ветер, казавшийся слабым в поле, здесь был весьма силен и порывист; мост качало, и
волны, с
шумом ударяясь о бревна и разрезаясь на якорях и канатах, заливали доски.
Пред нею длинный и сырой
Подземный коридор,
У каждой двери часовой,
Все двери на запор.
Прибою
волн подобный плеск
Снаружи слышен ей;
Внутри — бряцанье, ружей блеск
При свете фонарей;
Да отдаленный
шум шагов
И долгий гул от них,
Да перекрестный бой часов,
Да крики часовых…
Иван Иваныч вышел наружу, бросился в воду с
шумом и поплыл под дождем, широко взмахивая руками, и от него шли
волны, и на
волнах качались белые лилии; он доплыл до самой середины плеса и нырнул, и через минуту показался на другом месте, и поплыл дальше, и все нырял, стараясь достать дна.
Около купальни и набережной с
шумом разбивались пенившиеся
волны.
Он приглашал открыть карты. Одновременно с звуком его слов мое сознание, вдруг выйдя из круга игры, наполнилось повелительной тишиной, и я услышал особенный женский голос, сказавший с ударением: «Бегущая по
волнам». Это было как звонок ночью. Но более ничего не было слышно, кроме
шума в ушах, поднявшегося от резких ударов сердца, да треска карт, по ребру которых провел пальцами доктор Филатр.
— Да, — сказал Гез, — были ухлопаны деньги. Как вы, конечно, заметили, «Бегущая по
волнам» — бригантина, но на особый лад. Она выстроена согласно личному вкусу одного… он потом разорился. Итак, — Гез повертел королеву, — с женщинами входят
шум, трепет, крики; конечно — беспокойство. Что вы скажете о путешествии с женщинами?
Пуская черные клубы дыма из своей белой трубы, «Коршун» полным ходом приближается к пенящимся бурунам, которые волнистой серебристой лентой белеются у острова. Это могучие океанские
волны с
шумом разбиваются о преграду, поднявшуюся благодаря вековечной работе маленьких полипов из неизмеримых глубин океана, — об узкую надводную полоску кольцеобразного кораллового рифа у самого острова.
Послушай! что за
шум?
Народ завыл, там падают, что
волны,
За рядом ряд… еще… еще… Ну, брат,
Дошло до нас; скорее! на колени!
Гроссевич бросился к берегу и стал кричать, но на его зов отвечали только эхо в прибрежных утесах и
волны, с
шумом набегавшие на намывную полосу прибоя.
По острой разъезженной мостовой грохот и
шум немолчно носились густыми
волнами и заставляли вздрагивать стекла магазинов.
Они пошли вдоль пляжа. Зелено-голубые
волны с набегающим
шумом падали на песок, солнце, солнце было везде, земля быстро обсыхала, и теплый золотой ветер ласкал щеки.
Ветер завыл и с
шумом пронесся поверху. Чудовищные
волны лезли на берег, шипели пеною, разбивались с гулким, металлическим звоном и, задохнувшись, ползли назад.
Блоки визжали и скрипели, гремели цепи, напрягаясь под тяжестью, вдруг повисшей на них, рабочие, упершись грудями в ручки ворота, рычали, тяжело топали по палубе. Между барж с
шумом плескались
волны, как бы не желая уступать людям свою добычу. Всюду вокруг Фомы натягивались и дрожали напряженно цепи и канаты, они куда-то ползли по палубе мимо его ног, как огромные серые черви, поднимались вверх, звено за звеном, с лязгом падали оттуда, а оглушительный рев рабочих покрывал собой все звуки.
У горного берега река была оживлена — сновали пароходы,
шум их доносился тяжким вздохом сюда, в луга, где тихое течение
волн наполняло воздух звуками мягкими.
Лодка прыгнула как-то особенно высоко, потом полетела вниз, и я очутился в воде, держа в одной руке чекмень, а другой уцепившись за верёвку, протянутую по внешней стороне борта.
Волны с
шумом прыгали через мою голову, я глотал солёно-горькую воду.
Взмахивая белыми гривами, передовые
волны с
шумом ударялись грудью о берег и отступали, отражённые им, а их уже встречали другие, шедшие поддержать их.
Стаи
волн с
шумом катились на берег и разбивались о песок, он слабо шипел, впитывая воду.
К полудню по широкому раздолью Оки, которая сделалась уже какого-то желтовато-бурого цвета, шумно гулял «белоголовец». За версту теперь слышался глухой гул, производимый плеском разъяренных
волн о камни и края берега. Голос бури заглушал человеческий голос. Стоя на берегу, рыбаки кричали и надрывались без всякой пользы. Те, к кому обращались они, слышали только смешанный рев воды, или «хлоповень» — слово, которое употребляют рыболовы, когда хотят выразить
шум валов.
Волны с
шумом разбивались о них.
Самойленко хотел что-то ответить, но в это время большая
волна накрыла их обоих, потом ударилась о берег и с
шумом покатилась назад по мелким камням. Приятели вышли на берег и стали одеваться.
Мое существование казалось мне необъятным, как вселенная, которая не знает ни твоего времени, ни твоего пространства, человече! На мгновение мелькнула передо мною черная стена моего Беспамятства, та неодолимая преграда, пред которою смущенно бился дух вочеловечившегося, — и скрылась так же мгновенно: ее без
шума и борьбы поглотили
волны моего нового моря. Все выше поднимались они, заливая мир. Мне уже нечего было ни вспоминать, ни знать: все помнила и всем владела моя новая человеческая душа. Я человек!
— Дай бог тебе счастье, если ты веришь им обоим! — отвечала она, и рука ее играла густыми кудрями беспечного юноши; а их лодка скользила неприметно вдоль по реке, оставляя белый змеистый след за собою между темными
волнами; весла, будто крылья черной птицы, махали по обеим сторонам их лодки; они оба сидели рядом, и по веслу было в руке каждого; студеная влага с легким
шумом всплескивала, порою озаряясь фосфорическим блеском; и потом уступала, оставляя быстрые круги, которые постепенно исчезали в темноте; — на западе была еще красная черта, граница дня и ночи; зарница, как алмаз, отделялась на синем своде, и свежая роса уж падала на опустелый берег <Суры>; — мирные плаватели, посреди усыпленной природы, не думая о будущем, шутили меж собою; иногда Юрий каким-нибудь движением заставлял колебаться лодку, чтоб рассердить, испугать свою подругу; но она умела отомстить за это невинное коварство; неприметно гребла в противную сторону, так что все его усилия делались тщетны, и челнок останавливался, вертелся… смех, ласки, детские опасения, всё так отзывалось чистотой души, что если б демон захотел искушать их, то не выбрал бы эту минуту...
Рюмин (смотрит на всех и странно, тихо смеется). Да, я знаю: это мертвые слова, как осенние листья… Я говорю их так, по привычке… не знаю зачем… может быть потому, что осень настала… С той поры, как я увидел море — в моей душе звучит, не умолкая, задумчивый
шум зеленых
волн, и в этой музыке тонут все слова людей… точно капли дождя в море…
Может быть — памятника Пушкина на Тверском бульваре, а под ним — говора
волн? Но нет — даже не этого. Ничего зрительного и предметного в моем К Морю не было, были
шумы — той розовой австралийской раковины, прижатой к уху, и смутные видения — того Байрона и того Наполеона, которых я даже не знала лиц, и, главное, — звуки слов, и — самое главное — тоска: пушкинского призвания и прощания.
Теперь, тридцать с лишним лет спустя, вижу: мое К Морю было — пушкинская грудь, что ехала я в пушкинскую грудь, с Наполеоном, с Байроном, с
шумом, и плеском, и говором
волн его души, и естественно, что я в Средиземном море со скалой-лягушкой, а потом и в Черном, а потом в Атлантическом, этой груди — не узнала.
А Балда наделал такого
шуму,
Что все море смутилось
И
волнами так и расходилось.
Нащупав около себя огромный камень, он скатил его с
шумом в реку, а сам притаился ничком в кустах. Вслед за камнем, который дружинники приняли за бросившегося в реку Павла, посыпались стрелы, но прошло несколько мгновений —
волны катились с прежним однообразным гулом, и дружинники, думая, что Павел с отчаяния и срама, чтобы не попасться в их руки, бросился в реку и утонул, подождали некоторое время, чутко прислушиваясь, и возвратились к товарищам, решив в один голос: «Собаке — собачья смерть!»
Волга гораздо шире Твер-Цы или Клязьмы; гладкая площадь моря гораздо обширнее площади прудов и маленьких озер, которые беспрестанно попадаются путешественнику;
волны моря гораздо выше
волн этих озер, потому буря на море возвышенное явление, хотя бы никому не угрожала опасностью; свирепый ветер во время грозы во сто раз сильнее обыкновенного ветра,
шум и рев его гораздо сильнее
шума и свиста, производимого обыкновенным крепким ветром; во время грозы гораздо темнее, нежели в обыкновенное время, темнота доходит до черноты; молния ослепительнее всякого света — все это делает грозу возвышенным явлением.
Опять странное оцепенение сковало девушку. Как будто, горячие, клокочущие пеной
волны закачали, забаюкали ее, поднимая на своих пенящихся гребнях… Как будто где-то близко-близко запело и зарокотало море… Или это не
шум прибоя, этот плеск? Нет, то стоны раненых… стоны, доносящиеся отовсюду.
Резкое ругательство потрясло воздух. Гаврила взмахнул веслами. Лодка точно испугалась и пошла быстрыми, нервными толчками, с
шумом разрезая
волну.
Море проснулось. Оно играло маленькими
волнами, рождая их, украшая бахромой пены, сталкивая друг с другом и разбивая в мелкую пыль. Пена, тая, шипела и вздыхала, — и все кругом было заполнено музыкальным
шумом и плеском. Тьма как бы стала живее.
Нащупав около себя огромный камень, он скатил его с
шумом в реку, а сам притаился ничком в кустах. Вслед за камнем, который дружинники приняли за бросившегося в реку Павла, посыпались стрелы, но прошло несколько мгновений, —
волны катились с прежним однообразным гулом, и дружинники, думая, что Павел с отчаяния и срама, чтобы не попасться в их руки, бросился в реку и утонул, подождали несколько времени, чутко прислушиваясь, и возвратились к товарищам, решив в один голос: «Собаке — собачья смерть!»
Солдаты начали выносить наши пожитки и размещать их по телегам, кто к которой был расписан.
Шум, говор, беготня, движение — все это при моей больной с похмелья голове представлялось мне как
волны хаоса.